Mumtahana

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Mumtahana » Культурный досуг » Мы сочиняем...


Мы сочиняем...

Сообщений 31 страница 52 из 52

31

Ассаламу алейкум Розалия

Я с вами решительно не согласен (тоже не хочу обидеть).
Я достаточно знаком с ситуацией в Чечне, чтобы считать и утверждать, что там есть все основания для Джихада, что там идет. Другое дело, что недостаточность исламских знаний действительно большая проблема, но при тех обстоятельствах - это хоть и важная проблема, и должна быть решена наряду с Джихадом, но не препятствие факту что там Джихад.

Для того чтобы строить по-исламски, надо также отсутствие власти тагута. В частности в Чечне. Но альхамдулиллах, там есть муджахиды, и надеюсь они справятся с помощью Аллаха.

0

32

Victor, я понимаю, что вы искренне верите в справедливость происходящего,
потому и прислали этот стих.

Но, повторюсь, что лично для меня важно не то, что вы считаете это справедливым,
а то - считают ли это справедливым старейшины, так как молодежь часто не видит того, что видят они, и заблуждения молодежи могут стать непоправимыми для истории ислама.

Опять-таки, вопрос: кто считает, что в Чечне власть тагута?

Victor, думаю, что пора нам закрыть эту тему. Я не могла не сказать ничего на ваше стихотворное послание, и вы меня не переубедите, если не скажете, что вы живете в Чечне, вам за 80, и вашего мнения придерживаются мудрые старейшины.

Да будут светлы ваши дни, Victor.

0

33

Дорогая Розалия! А почему вдруг вера или заблуждения, или джихад, иди БОГОбоязненность ( и т.д) измеряются возрастом?

Т.е. раз человеку 80, то все его поступки (или бездействие) очень по Исламу, а когда 20 или 30, то не доросли еще до джихада?

Я не берусь сейчас обсуждать Чеченский вопрос, я говорю о критериях возраста.

Во все времена достоинством мужчины считалась степень его покорности АЛЛАХУ, а не длина его бороды, хотя борода преклонных лет заслуживает уважения несомненно.

И есть масса свидетельств того, что юные мальчики становились имамами перед седыми стариками за их знания и БОГОбоязненность.

0

34

Цитата:"А почему вдруг вера или заблуждения, или джихад, иди БОГОбоязненность ( и т.д) измеряются возрастом?"

Если вы внимательно читали мое сообщение, то я писала о том, что старешины объективно мудрее молодежи, таким образом речь шла не о том, что вера измеряется возрастом, а что мудрость измеряетя возрастом.

Недаром в Коране сказано, что когда человек достигает зрелости - возраста 40 лет, он взывает к Аллаху, чтобы Он открыл ему высшее предназначение жизни, чтобы делать добро, угодное Аллаху. Потому что в течение 40 лет человек испытывается на добротворение, в том числе и к своим родителям, т.е. к старшим:

Мы завещали человеку
Добротворить к родителям своим.
...
Когда же он достигнет крепости (мужской),
Достигнет сорока годов (от роду),
Он говорит: «Владыка мой!
Внуши мне быть признательным Тебе за милость,
Которую родителям моим и мне Ты оказал,
Чтобы добро, угодное Тебе, я делал! (с.46, а.15)

Этот вопрос намного серьезнее, чем вы думаете. Благодаря почитанию взрослых арабы сохранили свою древнюю культуру, в том числе и язык, и мы спустя 13 веков можем говорить и понимать тексты Корана. В то время, как Русь начисто лишилась памяти о своей дохристианской истории. Что мы помним о Руси до 9-10 века? Как произошло, что "Слово о полку Игореве" (11 век)был опубликован широкому читателю лишь в 19 веке, и простой народ уже не понимал своего же русского языка, и "Слово..." пришлось переводить с русского на русский (перевод Жуковского), в 20 веке Заболоцкий делает новый, более современный перевод. Разве арабы переводят Коран с арабского на арабский каждые 100 лет? Нет. Почему же так произошло на Руси, ведь прошло всего 8-9 веков? Только потому, что молодежь, движимая, как она считала, благородными чувствами, прогрессивными идеями о добре, отошли от культуры своих родителей. А если исламский мир станет также относиться к мудрости старейшин?

Цитата: "Во все времена достоинством мужчины считалась степень его покорности АЛЛАХУ, а не длина его бороды, хотя борода преклонных лет заслуживает уважения несомненно."

Покорность Аллаху измеряется добродеянием, об этом говорится на протяжение всего Корана, в этом проявляется благодарность Аллаху и богобоязненность.
Кто мешал оставаться добрыми и богобоязненными, когда никто не нападал?

Цитата: "И есть масса свидетельств того, что юные мальчики становились имамами перед седыми стариками за их знания и БОГОбоязненность."

Но разве все в Чечне имамы? Если да, то кто их назвал имамами? И может ли человек за 20 лет сделать больше добра, т.е. быть более богобоязненным, чем за 40 или 80 лет? Возможно, как редкое исключение. Но мудрый мальчик не станет называть себя имамом, пока не достигнет возраста зрелости.

И является ли человек в действительности богобоязненным, то есть добротворящим, рассудит только Аллах.

Да будут светлы ваши души!

0

35

Розалия, Ассаламу алейкум

Вы еще учтите, что старшее поколение, участвовавшее в Джихаде уже стало шахидами, иншаАллах (Масхадов, Яндарбиев, Фатхи например), часть старшего поколения по сути "совки", и не очень хорошо знают религию. А часть совсем "совки" и вообще за Россию...

0

36

Дорогая Розалия!
Да, конечно, в старости есть мудрость, но не будем забывать, в какое время мы сейчас живем. И взять наших *старейшин*, которые с умилением вспоминают советские времена...Нас с братом мама крестила чуть ли не в камуфляжных костюмах, и надо было еще уговаривать членов семьи, потому что это тогда было фу какое занятие.

А если уж говорить за Чечню, то честно сказать, нам надо благодарить АЛЛАХА за то, что мы имеем возможность сидеть в комфорте и разглагольствовать, и вам, и мне, и всем на этом форуме, потому что наших пап и мама не убивают во дворе.

Надо ценить то, что у нас есть, а не пытаться осудить тех, кто воюет. АЛЛАХ им Судья, и Судья им и тем мальчикам, которые без понятия о том, что они делают просто идут и выполняют приказы, и тем, кто отдает эти приказы... И нам, сидящим тут в теплых креслах и клацающих на современных машинках свои умозаключения.

Не судите, да не судимы будете, ибо кто каким судом судит, таким и сам судим будет!

0

37

Уважаемые Victor и Ad-Duha!

Почитание старших - вечный вопрос и не должен изменяться от времени и эпохи, иначе  может случиться непоправимая метаморфоза, о которой я уже писала.
И если большинство старейшин за Россию, то к ним надо прислушаться, как бы молодым ни было это неприятно и непонятно.

В отношении к людям проявляется истинное отношение к Аллаху и знание религии. И если кто-то сам называет себя шахидом, неизвестно - какое определение даст ему Аллах.

Я имею право на свое мнение, так как мне, как и вам, небезразлично будущее ислама и моей страны.

Я согласна с вами лишь в том, что Аллах рассудит самым верным образом, и предлагаю закрыть эту тему окончательно.

Да будут светлы ваши души!

0

38

Ну, вот скажите мне, что бы вы делали, если бы за ношение хиджаба вас бы забирали в милицию и там *настоятельно рекомендовали бы* его снять. Если бы вы пошли на базар покупать картошку, а на вас налетело бы стадо милиционеров и за волосы потащило бы в рафик. Только за то, что на вас платок!

Это ли не бред?

Да, я понимаю, если говорить о большой политике или там о каких-то строительствах мечетей, системе образования и т.д. - не знаю, но вот, простая деталь - платок на голове. Или в парке сидеть и читать Коран, или там же в парке стать где-нибудь в укромном уголке на намаз - да за это же 15 суток можно схлопотать раз плюнуть. если не более серьезные проблемы.

О чем вы говорите - люди хотят просто нормально ходить по улицам.
Я не говорю о верхах, о каких-то политических мотивах и все такое...Обычные простые люди.

0

39

Ну, вот скажите мне, что бы вы делали, если бы за ношение хиджаба вас бы забирали в милицию и там *настоятельно рекомендовали бы* его снять. Если бы вы пошли на базар покупать картошку, а на вас налетело бы стадо милиционеров и за волосы потащило бы в рафик. Только за то, что на вас платок!

Это ли не бред?

Да, я понимаю, если говорить о большой политике или там о каких-то строительствах мечетей, системе образования и т.д. - не знаю, но вот, простая деталь - платок на голове. Или в парке сидеть и читать Коран, или там же в парке стать где-нибудь в укромном уголке на намаз - да за это же 15 суток можно схлопотать раз плюнуть. если не более серьезные проблемы.

О чем вы говорите - люди хотят просто нормально ходить по улицам.
Я не говорю о верхах, о каких-то политических мотивах и все такое...Обычные простые люди.

Ассаламу алейкум

Сестра, это еще "мелочи", из того что там творится. Например, у одного врача солдаты забрали сына. Вернули тело (возмжно за деньги, как там часто бывает), почти без всех внутренних органов.

И кстати, нет послушания старшим в вопросах Шариата, если они не соответствуют Шариату. А подчинение кафирам вряд ли ему соответствует.

Отредактировано Victor (2007-12-18 21:16:15)

0

40

Вот именно, нужно смотреть не на то, что делают старейшины, а на их причину бездействия (если они бездействуют, но мне кажется, их там действительно давно уже всех перебили). И если причина эта - чтобы быть в составе России...при этом с невозможностью минимального соблюдения основных 5 столпов Ислама (!) - я не знаю, это даже не вписывается в светское общество - только в советское.

Да, неплохой фоотоп получился..

0

41


                    Коран

Столько звезд сияют в небе, и одна луна.
Мир окутан пеленою, дремлет до утра.

Словно птица плачет тихо от тяжелых ран,
В темноте ночной читает паренек Коран.

И ночная жизнь в округе замирает вдруг,
Мир умолк и, притаившись, ловит каждый звук.

В голосе слышны то радость, то печаль и страх.
Молит сердце молодое: «АстагIфируЛлахI!»

И от каждого айата, разрезая мглу,
Льется свет из сердца парня в эту тишину.

И луна от каждой буквы проясняет взгляд.
Все вокруг Корану внемлет, только люди спят…

Инсана.

Источник http://www.teptar.com/2007/12/14/koran.html

0

42

Очень красивое стихотворение от Инсаны, спасибо, Гюльнара.

Вот маленькое:

Коран! Волшебны звуки песни этой,
И счастьем наполняюсь я,
И хочется частичку счастья
Вам подарить, мои друзья!

0

43

Красиво!

Сама сочинила?

0

44

Спасибо.
Сама, конечно, раз автор не указан.

0

45

Билет в вечность

1-
Ицхак

Она устало прикрыла страшно болевшие после двух бессонных ночей глаза и опустила голову. Руки завели назад и сковали наручниками еще при аресте, и с тех пор эти наручники так и оставались на ней…
Она открыла глаза и снова, сама не зная, в который уже раз, обвела взглядом комнату, в которую ее привели. Вчера в этой комнате ее допрашивали восемь часов без перерыва. То же самое было и позавчера… Это был уже пятый арест за десять месяцев. В этой комнате она была много раз. А может, в другой… Какая разница, со вздохом подумала она. Все они одинаковые. Они похожи друг на друга, как похожи между собой капли воды: толстые стены, стул или несколько стульев, иногда есть еще и стол… И засохшие следы крови на полу или стенах.
Сколько людей замучено до смерти в этих стенах? Она не знала. Этого никто не знал. Даже сами палачи уже давно сбились со счета, как ей думалось порой. Но она верила: Аллах знает всех этих невинных, всех этих героев, Его рабов, отдававших свои жизни ради Него, сражавшихся на Его пути… Она верила: Он знает их имена, и знает имена их убийц, и каждому из них Он воздаст по заслугам… И ни одна капля крови, пролитая в этих стенах, не пролита напрасно.
Она сидела на том же стуле, на котором сидела и вчера, и позавчера… Евреи вышли куда-то. Она видела их в узкую щель незакрытой двери… Она знала, что сейчас будет: они придут, будут ее допрашивать, она будет молчать… Они будут угрожать ей, потом бить… Но она все равно будет молчать… Молчать обо всем, что знает… Молчать о Сопротивлении… Молчать до конца…
Она снова прикрыла глаза, прося помощи и защиты у Всевышнего. Вера, непоколебимая вера, которую не могли уничтожить никакие пытки, смешалась в ее сердце с горячей любовью к этой земле – земле, в которой Аллах предопределил ей родиться, земле, святой для каждого мусульманина, земле, которую она готова была целовать снова и снова, земле, которая была ей бесконечно дорога… И эта любовь, смешанная с верой и растворившаяся в ней, плеснулась сейчас горячим потоком из ее усталой груди, пролилась звенящим ручьем самой искренней мольбы, обращенной к Тому, кроме Которого нет бога… Она снова поклялась идти до конца, держаться до последнего, биться до последней капли крови в своем худом и измученном теле… Она снова забыла весь этот мир и, устремившись душой к Тому, Кто в небесах, попросила терпения и выдержки для себя и всех своих братьев и сестер по вере во всем мире, попросила победы или шахады для муджахидов во всех уголках земли, попросила Его довольства и Его Рая… Лишь на секунду мелькнули мимолетным видением перед ее мысленным взором Сады вечности, где внизу текут реки, Фирдаус – обитель шахидов. Спустя мгновение этот неясный образ исчез, бесследно растворившись в воздухе, однако после него осталась странная прохлада в разгоряченной груди... Наверное, подумала она, это и есть тот покой – сакина – который ниспосылает Всевышний Своим рабам в трудную и страшную минуту…
Она подняла голову и посмотрела на разговаривающих о чем-то евреев. Один из них привлек ее внимание. Его она видела впервые. Он был смуглым и черноволосым, и резко выделялся на фоне светловолосых и светлоглазых товарищей. На секунду ей показалось даже, что он палестинец – один из трусливых предателей, которые, к сожалению, существовали, бередили раны их израненной родины и подставляли под нож еврейских мясников свой же народ… Однако, услышав, как чисто он говорит на иврите и как товарищи называют его «Ицхак», она поняла, что ошиблась. Он был одним из них, просто внешне походил на палестинца.
Она сама не знала почему, но этот солдат напомнил ей о ее брате, который пропал еще до ее рождения, много лет назад… Брате, которого она даже не видела и о судьбе которого до сих пор ничего не знала.
Она чуть слышно вздохнула.
Может быть, имя… Ее брата звали Исхак. Он был самым старшим в семье. Когда ему было два года, сионисты арестовали их мать по подозрению в связях с Сопротивлением. Ее забрали вместе с ним. Ей даже не позволили взять его за руку – всю дорогу он бежал за ней и солдатами, плача и крича. Во время допроса ей не давали успокоить его. Они ведь знали, что сердце ее разрывается от страданий ее ребенка… Потом ее повели в другую комнату, он бросился за ней, но когда он уже схватился за дверной косяк своей детской ручонкой, кто-то из солдат резко захлопнул дверь прямо перед его носом. Дверью ему прижало мизинец, раздробив кость. Его вытащили на улицу, и он стоял там два часа, плача и глядя на свой палец, с которого прямо на землю бежала кровь. Когда мать отпустили, она бросилась к нему, взяла его на руки… Но поврежденный палец пришлось ампутировать, и ночами, когда малыш засыпал, мать часто, утирая слезы горечи и жалости, украдкой целовала это место на его ручке, где когда-то был мизинец… А спустя полгода сионисты разрушили их дом, отца арестовали, мать заставили выйти, а маленького Исхака сначала отогнали в сторону, а потом куда-то увезли. Понятно, что слезы матери не тронули эти каменные сердца, давно лишенные чего-либо человеческого. С тех пор они о нем ничего не знали. Скорее всего, его отвезли подальше и убили, но тело так и не нашли… А спустя пять месяцев родилась она, Аят.
Евреи вернулись, и допрос начался снова. Вопросы были те же, что и вчера, и позавчера, однако сегодня задавались они в намного более грубой и резкой форме – чего, впрочем, и следовало ожидать.
Она вздохнула, собрав волю в кулак, и подняла на них взгляд. Она тихо, но твердо сказала:
- Не утруждайте себя. Я ничего не скажу…
Смуглый еврей, так похожий на палестинца, наклонился к ней и, глядя ей в глаза тяжелым, прожигающим ее насквозь взглядом, сказал – вкрадчиво и тихо, улыбнувшись какой-то хищной, жесткой улыбкой:
- А если я тебя сейчас убью?..
Она увидела, как его рука потянулась к ее шее…
И вдруг внутри у нее все замерло. Страшным, невыносимым холодом наполнило грудь, а затем резко бросило в жар. «Рука!» – промелькнуло у нее в голове. Она как загипнотизированная смотрела на его руку… Изуродованную руку, на которой не было мизинца. Она лихорадочно соображала… Рука без мизинца. Смуглая кожа… Крупные черные глаза – как у нее самой… Сколько ему лет? Исхаку должно быть столько же… Господи, неужели?.. Возможно ли такое?
Она только сейчас почувствовала, что ей нечем дышать. Его рука сдавила ей горло. В глазах у нее потемнело. Она попыталась вздохнуть, но воздуха не было – только боль в горле. У нее закружилась голова, и она почувствовала, как проваливается в темноту…

* * *

Она пришла в себя полчаса назад, уже на полу тюремной камеры, и сейчас сидела в углу, положив руки на согнутые колени и устало прикрыв глаза. Горло саднило, было больно глотать. И хотя у нее сейчас не было возможности посмотреть на себя в зеркало, она знала и без этого – на шее у нее остались страшные багрово-синие кровоподтеки.
Она подняла голову и посмотрела сквозь решетку на стоящего там еврейского солдата. Это был он, Ицхак.
Она знала, что должна сейчас заговорить с ним… Она сама не чувствовала никакой потребности делать это – для нее он был таким же сионистом, как и все остальные, даже если в его жилах и текла палестинская кровь. Но она сознавала, что это – ее долг перед покойной матерью…
Она чуть слышно вздохнула и сказала, не глядя на него:
- Солдат…
Он никак не прореагировал. Она знала, что так будет, но все-таки повторила снова:
- Солдат…
На этот раз он отозвался – подошел к самой решетке, бросил на нее взгляд и сказал издевательским тоном:
- Ой, глядите, какое чудо… Птичка запела… Ты же собиралась ничего нам не говорить… Передумала?
Аят почувствовала, как от его тона и его слов внутри у нее поднимается волна холодной ярости. Ей захотелось вскочить, плюнуть ему в лицо и крикнуть, что есть силы: «А я ничего и не скажу!» Но она взяла себя в руки и тихо сказала:
- Должна тебе кое-что сказать…
- И я, конечно же, обязан тебя выслушать? – он приподнял черную бровь, и она даже против своей воли заметила, что делает он это точно так же, как она.
- Можешь не слушать…
- Да нет, я весь внимание… - возразил он. – Итак, начнем с Сопротивления…
- Нет. О Сопротивлении мы говорить не будем… Речь о тебе.
- Да? Я польщен. Упрямая и фанатичная гойка решила высказать свое мнение обо мне…
- Ты родился двадцать девятого ноября. Тебе сейчас двадцать четыре, - собравшись с мыслями, начала она.
- О, как приятно узнать о себе такие подробности… Спасибо, что просветила. А номер школы, в которой я учился, тоже знаешь?
- Тебя зовут Исхак, а не Ицхак, и ты не еврей… Ты палестинец, сын палестинки и палестинца… Ты… сын моих родителей.
У нее не поворачивался язык сказать: «Ты мой брат» – она сама не верила в это… И не хотела верить. Она смотрела на его лицо – лицо сиониста, и еврейскую военную форму, которая была на нем и которую она так ненавидела… Она не чувствовала в нем ничего родного или сколько-нибудь близкого. Это был совершенно чужой для нее человек – человек, которого ненавидела она, и который ненавидел ее…
- Пой, птичка, пой… - вздохнул он с притворной жалостью. - Похоже, у тебя мозги совсем поехали… Наверное, тебя слишком много били по голове…
Никакой другой реакции с его стороны не последовало. Он с холодным равнодушием посмотрел ей в глаза и спросил:
- И почему, интересно знать, я должен тебе верить?
Она устало вздохнула, прикрыла глаза и сказала:
- Можешь не верить… Мне все равно.
Это была чистая правда. Ей на самом деле было все равно.

* * *

Она лежала на полу, закрыв глаза и изо всех сил сдерживая рвущийся из груди стон боли. Места, к которым подносили оголенные электрические провода, горели огнем. Она медленно открыла глаза и увидела страшный ожог на запястье. Малейшее движение причиняло страшную, нестерпимую боль, поэтому она лежала, не двигаясь. Даже дышать было больно…
Ицхак сидел на стуле рядом, вытянув ноги так, чтобы его грязные солдатские ботинки оказались совсем недалеко от ее лица. Он покачал головой и вздохнул:
- Ну почему вы, гои, так глупы? Жертвуете жизнью, выгораживая друг друга, беретесь за дело, которое изначально обречено на провал… В ваших действиях нет логики, нет смысла…
Он снова вздохнул:
- Наверное, это потому что вы животные, безмозглые животные…
Она собрала последние силы и прошептала:
- Аллах покарает вас за все…
Он улыбнулся своей дерзкой, жестокой улыбкой и сказал:
- Вынужден тебя огорчить… Он избрал нас, а не вас. И вы существуете только для нашего удобства… Но вернемся к делу. Ты будешь говорить или нет?
Она задержала дыхание на несколько секунд. «Только бы не сломаться».
- Я… ничего… не скажу… - тихо проговорила она, превозмогая боль.
Нужно стоять до конца. Она это знала… Еще немного, и Аллах, если пожелает, избавит ее от всего этого…
Он прищурился и встал со стула. Его взгляд не сулил ей ничего доброго. Не спеша подойдя к ней, он наступил ботинком ей на шею и надавил. Она сжала зубы, почувствовав, как грязная подошва скользнула по щеке, а челюсть больно хрустнула.
- А я думаю, что я все-таки заставлю тебя заговорить…
Она ненавидела его – ненавидела даже язык, на котором он говорил, и на котором приходилось говорить ей… Но в этот момент почему-то в памяти всплыла мольба Пророка *, с которой он обратился к Аллаху за свой народ, когда они причиняли ему боль: «О Аллах! Прости им, ибо они не ведают, что творят». Вспомнив о матери, она мысленно сказала: «Мама, я его прощаю…».

* * *

Этой ночью она не спала, хотя они и не трогали ее. Нервы были напряжены до предела, все тело страшно болело, и от этой непрекращающейся боли ее била дрожь. Нестерпимо хотелось пить. Она чувствовала, что конец близок…
Она прикоснулась к верхней губе, на которой запеклась кровь и осторожно сглотнула.
Он подошел и посмотрел на нее сквозь решетку.
- Может, тебе стоит отказаться от своего упрямства?
Конечно же, эти слова вовсе не были проявлением заботы с его стороны – это было очередное издевательство. Она подняла взгляд, посмотрела на его изуродованную руку и спросила вместо ответа:
- Что у тебя с рукой, солдат?
Он улыбнулся. Снова как-то не по-человечески – жестко, холодно, без эмоций. Солдат до мозга костей… Все они были такими…
- К сожалению, это не боевой подвиг… Всего лишь сунул руку в стиральную машинку в глубоком детстве.
Настала ее очередь улыбнуться, хотя она знала, что улыбка выйдет горькая.
- Все было не так, солдат… Тебя лишили пальца те, кому ты сейчас так предан и в угоду кому ты губишь собственный народ…
Он молча улыбнулся и, ничего не ответив, ушел.
Она прикрыла глаза и тихо вздохнула.

* * *

Он лежал и смотрел в потолок. Ему не спалось.
Ее слова никак не выходили у него из головы. Он не верил ей, но все же…
На душе у него было неспокойно.
Полежав немного, он встал, взял автомат и провел пальцами по меткам на прикладе. Из этого автомата он первый раз убил палестинца. Ему тогда было восемнадцать, а тому, кого он убил, шестнадцать с небольшим… Вспоминая об этом событии, он обычно испытывал гордость, и это поднимало ему настроение и рождало в нем желание продолжать начатое. Однако сейчас вместо распухшего от долгих побоев лица той жертвы в памяти упорно всплывал образ девушки, сказавшей ему эти странные слова – девушки, из которой он, как ни пытался, за две недели пыток не смог выбить ни слова, и которую он был решительно намерен убить в случае, если она так ничего и не скажет…

* * *

Она сидела в углу. Голова кружилась. В легких что-то хрипело – вчера ее били по ребрам. Ногами, прикладом… Ицхак в этом не участвовал. Она не знала причины, но почему-то ей было от этого легче. Во рту стоял металлический привкус. Что-то повредили внутри. Она повернула голову налево и сплюнула. Слюна была розовой…
Сейчас она была уже почти уверена, что это конец. Она выдержит еще дня два, может, три. Но страха не было. Она смирилась…
Она знала: смерть – это ее билет в вечность. Билет в один конец. Билет в Рай инша Аллах…
От боли все чувства притупились, наступила апатия. Даже сама боль временами уходила куда-то – она просто переставала чувствовать свое тело. Время словно остановилось. Или это она потерялась в нем…
Сейчас у нее осталось одно желание – продержаться до конца и успеть сказать «Ля иляха илляЛлах» прежде, чем они выбьют ее душу из измученного тела. Едва шевеля пересохшими губами, она просила Аллаха о том, чтобы с этими словами она ушла из этого мира, в котором горя намного больше, чем радости.
Она закашляла и сплюнула на пол кровь.
Одно за другим в памяти всплывали родные лица. Отец, замученный до смерти в сионистской тюрьме… Мать, которая уже в тридцать лет была совсем седой. Она умерла почти сразу после того, как застрелили на улице ее сына Джахида, младшего брата Аят – материнское сердце не выдержало стольких потерь. Первой потерей стал Исхак… Иман, младшая сестра аят, родилась с тяжелым пороком сердца и умерла в больнице после сильного воспаления легких. Ей было всего семь лет. Хамзу, последнего брата Аят, как и отца, замучили в тюрьме сионисты. Он даже не окончил школу, а о вступлении в ряды Сопротивления еще только мечтал… Аят вспомнила, как при одном виде его изуродованного тела мать упала в обморок. Она едва успела подхватить ее… Аят невольно улыбнулась, вспомнив его доброе лицо и открытую, искреннюю улыбку. Она почувствовала, как по щеке побежала одинокая слеза…
Она никогда не думала, что переживет их всех. Но Аллах пожелал так…
Она запустила пальцы в черные волосы. Платок с нее все-таки содрали – еще одно унижение. Они знали, что для девушки-мусульманки немного найдется вещей дороже хиджаба… Она бы многое отдала, лишь бы они никогда не увидели ни одного волоса на ее голове.
Она узнала его шаги еще до того, как он подошел к решетке. Она подняла на него глаза. Их взгляды встретились. Он молчал. Вид у него сегодня был странный, не такой, как всегда. Она заметила, что глаза у него покраснели – словно он не спал всю ночь. Может, была другая «работа»…
- Как настроение? – холодно поинтересовался он.
- Лучше, чем у всех вас. Потому что меня, инша Аллах, ждет то, на что у вас нет никакой надежды…
Он покачал головой и вздохнул.
- Я не хочу убивать тебя… Правда. Но если я этого не сделаю, это сделают другие. Лучше скажи то, что знаешь, и мы отпустим тебя.
Она тихо засмеялась и покачала головой.
- Ты никогда не поймешь, солдат… Если я скажу хоть слово, это будет предательство. А я не смогу жить после того, как предам своих братьев по вере… А ты… Ты и правда еврей…
Она горько усмехнулась и покачала головой.
- Когда мать арестовали, тебе было два с половиной. Ты побежал за ней, но солдаты закрыли дверь перед твоим носом и прижали тебе руку. Так ты лишился пальца. И мать плакала по ночам и целовала твою изуродованную руку. А когда сровняли с землей наш дом и забрали тебя, она поседела. В двадцать пять лет… После этого родились мы. У нее было еще четверо детей, но никого из нас она не любила так, как тебя. Она не могла тебя забыть. По ночам она плакала, и очень часто звала тебя во сне… И ее голос надрывал нам сердце. Она замкнулась в себе. Она сидела рядом, но мысли ее всегда были далеко. Она постоянно думала о тебе, пыталась понять, жив ты или нет. В ее сердце была страшная, зияющая пустота с тех пор, как оттуда вырвали тебя… И когда она умирала, я была возле нее. И последнее, что она сказала перед смертью: «Если он… найдется… скажи ему… что я его люблю».
Аят замолчала ненадолго, собираясь с мыслями. Силы покинули ее, говорить было очень трудно.
- Солдат… - ей не хотелось называть его по имени. – Женщина, которая родила тебя, очень тебя любила. Ты должен это знать.
- Даже если допустить, что ты говоришь правду, и я палестинец – хотя я лично этой мысли не допускаю… Это ничего не меняет. Я говорю на иврите, всю жизнь ел кошерное мясо, ходил в синагогу и учился в еврейской школе… И мы по разные стороны баррикад.
Она вдруг почувствовала, как внутри у нее поднимается жаркая волна. Она забыла о боли. Вскочив с пола, она вцепилась в решетку, за которой он стоял, и посмотрела ему в глаза. Ее взгляд был полон презрения. Черные глаза лихорадочно блестели.
Он невольно задержал взгляд на ее худых пальцах, костяшки которых побелели – с такой силой она сжала стальные прутья решетки.
- Ты и правда один из них… Ты не стоишь ни одной ее слезы, ни одного седого волоска на ее голове… Ты не стоишь всех тех страданий, которые она перенесла из-за тебя… Если бы она только знала…
Силы вновь покинули ее. Ее пальцы соскользнули с решетки, и Ицхак увидел оставшиеся на прутьях следы крови. Она отошла, прихрамывая, и без сил опустилась на пол. Ей не хотелось больше видеть его.
Он бросил взгляд на ее исполосованные ножом голые ступни и покрытые синяками и ссадинами руки, потом молча повернулся и ушел.

* * *

Пока он ехал домой, все внутри у него переворачивалось. Он сам не понимал, что творится с ним. На лбу выступил холодный пот, пальцы на руле дрожали. Откуда–то из глубин сознания вдруг всплыл вопрос: «Кто я?» Раньше он четко знал ответ на него, но теперь он уже ни в чем не был уверен… Он запутался.
… Его младшая сестра, рыжеволосая Мириам, сидела на диване, листая какой-то журнал. Он поздоровался. Она подняла голову и, с подозрением взглянув на него, спросила:
- На тебе лица нет… У тебя что, неприятности на работе?
Он выдавил из себя улыбку и покачал головой:
- Да нет, ничего, просто устал… Мама еще не пришла?
- Нет. Она позвонила от дяди, сказала, скоро будет…
Он молча кивнул, зашел в свою комнату и присел на кровать.
Он любил сестру, хотя его всегда раздражала ее избалованность. Он не знал, почему, но мать всегда баловала ее и все ей позволяла, тогда как из него, Ицхака, с раннего детства «лепили» солдата… Его с пеленок учили ненавидеть палестинцев, и ему всегда внушали мысль о том, что как только он вырастет, он будет убивать их, ибо это единственное, чего они заслуживали… И он ждал этого. Ждал с нетерпением. И он всегда мечтал стать настоящим солдатом, как его отец и дядя, которые всю жизнь прослужили в сионистской армии. Он хотел пойти по его стопам. «Мы выгоним их, а если они не уйдут, мы вырежем их, всех до последнего, сровняем с землей эту проклятую мечеть и построим на ее месте храм Соломона. И все будет так, как должно быть… И тогда мы будем жить». Эти слова он слышал уже много лет. От дяди, от матери, даже от Мириам, которая также ненавидела палестинцев… Вот уже семь лет он устраивал расправы над борцами Сопротивления, и он считался одним из лучших «специалистов по развязыванию языков», несмотря на молодость… И он всегда верил, что палестинцы ничего, кроме пыток и смерти не заслуживают, и что именно они являются единственной помехой на пути к достижению великой цели… Он всегда был убежден в том, что палестинцы мешают им жить, и их нужно изгонять, а еще лучше – уничтожать. Он относился ко всем им одинаково – к мужчине и женщине, к старику и грудному ребенку, и он мог хладнокровно застрелить любого из них, зная, что рука у него не дрогнет… И ему всегда казалось, что мать гордится им…
Ицхак почувствовал, как его бросило в жар. А что если он правда один из них? Один из тех, кого он всю жизнь ненавидел лютой ненавистью?..
Услышав голос вернувшейся матери, он очнулся от своих размышлений. Сердце в его груди забилось как-то странно. «Сейчас или никогда» - мелькнуло у него в голове. Он встал с кровати и решительно направился к двери комнаты. Он всегда был солдатом с безупречной репутацией, и он не мог позволить себе слабость. Ни в чем и никогда. Его приучили всегда встречать удар стоя и выдерживать его, каким бы сильным он ни был.
- Мама… - он посмотрел на нее. – Это правда, что я палестинец?
Она застыла на мгновение, потом повернулась к нему и посмотрела ему в глаза.
Он никогда не видел ее такой. Глаза ее вдруг стали чужими и холодными, в них появилась какая-то жесткость… Он не узнавал мать.
Она сложила руки на груди и покачала головой.
- Значит, ты все-таки узнал…
Ицхак ожидал услышать все, что угодно, кроме этого, но он заставил себя не опускать взгляд.
Мириам, бросив свой журнал, вскочила с дивана и, с недоумением взглянув на мать, воскликнула:
- Мама, Ицхак – гой?! – растерянность на ее лице сменилась брезгливым отвращением.
Мать спокойным голосом ответила, по-прежнему глядя ему в глаза:
- Да. Он – гой.
Она изменилась на глазах. Ицхак не знал ее такой. Женщина, которую он столько лет называл матерью, бесследно испарилась. Сейчас на ее месте стояла совсем другая женщина. В ее серых глазах за холодной отчужденностью пряталась ненависть – ненависть еврейки к палестинцу.
Она помолчала немного, потом сказала:
- Мой муж был отличным солдатом. Он резал палестинцев, как скотину. Он убивал их медленно и жестоко… Очень жестоко… Всех – женщин, детей… Он лично руководил карательными рейдами… – она по-прежнему смотрела в глаза Ицхаку, и от этого взгляда ему почему-то стало тяжело. – Но однажды эти собаки из Сопротивления все-таки добрались до него... После его гибели я поклялась отомстить – отомстить палестинцам руками палестинца. И для этой цели мне был нужен ты. Я попросила Сола, чтобы он привел ко мне палестинского ребенка, и после сноса одного из домов он привез ко мне тебя… И я вырастила тебя евреем. И ты убивал их, хотя они были твои народом. Ты верил, что мстишь за убитого отца, но на самом деле это я мстила им твоими руками… Им и тебе самому, потому что ты – один из них… И для меня ты ни на миг не переставал быть гоем… И сейчас я жалею лишь об одном – что ты узнал обо всем так рано. Ты еще мог бы нам послужить…
Ицхаку показалось на мгновение, что голова у него сейчас разорвется – такая боль стучала в ней.
Он ничего не сказал. Просто повернулся спиной к матери, которая никогда не была его матерью, и к сестре, которая никогда не была его сестрой, и зашел в комнату – комнату, которая никогда больше не будет его комнатой. В голове, несмотря на потрясение, сформировалась четкая мысль: сегодня он потерял все, в том числе самого себя.
Он ничего не взял, кроме документов – он не хотел ничего брать из дома людей, которые разбили ему жизнь и перечеркнули ее кровавой полосой.
Он вышел из дома. И только оказавшись на улице он словно очнулся.
Аят… Сердце в его груди замерло…
Он быстро завел машину и поехал назад в тюрьму.
Он вылез из машины и остановился на секунду, стараясь сделать так, чтобы по его лицу ничего не было заметно.
Дов посмотрел на него с удивлением.
- Что заставило тебя вернуться?
- Не спится… Решил приехать и поработать еще… - он улыбнулся, сам удивляясь тому, что ему это удалось.
Дов понимающе кивнул и улыбнулся в ответ.
…Он подошел к решетке и уже приоткрыл рот, чтобы позвать ее, но вынужден был остановиться. Она лежала на полу, не двигаясь. Весь пол был в крови. Приглядевшись, он понял: в его отсутствие здесь уже поработали. Он зашел в камеру, присел на корточки и взял ее худое запястье. Пульс был, хотя и слабый. На ее теле не осталось живого места. Беглого взгляда на нее хватило ему, чтобы понять: у нее сломана рука и несколько ребер, и внутри тоже все перебито: с угла рта текла кровь.
Он прикрыл глаза и задержал дыхание, стараясь успокоить бешено стучащее в груди сердце. Он снова наклонился и осторожно взял ее на руки, только сейчас заметив, что ее черные волосы слиплись от крови. Он сглотнул. Во рту было сухо.
Увидев, что Ицхак уносит ее, Дов понимающе улыбнулся.
- Она так ничего и не сказала. Редкое упрямство…
- Среди них много упрямых, - отозвался Ицхак.
Но почему-то язык у него не повернулся добавить: «К сожалению».
Биньямин удивленно приподнял бровь.
- Ты куда?
- Выносить мусор, - ответил за него Дов, улыбнувшись, и потянулся.
- Так ничего и не выбили? – поинтересовался тот.
Дов покачал головой.
- Кровью плевалась, хрипела и все равно молчала… Гои – народ упрямый.
- Наверху то же самое. Только сейчас добили. Продержался до последнего… Что ж, будем считать, что сегодня у нас был неудачный день…
Ицхак незаметно вышел. Он подошел к машине, положил ее на заднее сидение и сел за руль. Пока он ехал, по его щекам текли слезы. Он не вытирал их…
Он вообще не помнил, чтобы хоть раз в своей жизни плакал. Может, в глубоком детстве... Но сейчас слезы бежали одна за другой, и он не стыдился их. Наоборот, ему почему-то стало легче от мысли, что в нем, несмотря ни на что, еще сохранилось что-то человеческое… Что из него, как ни пытались, так и не смогли сделать бездушного еврейского солдата.
Проехав КПП, он остановил машину и быстро снял с себя военную форму, натянув простые черные штаны и свитер – он вез ее в палестинскую больницу, и там он не мог появиться в таком виде – возникло бы слишком много вопросов. Внешне он не был похож на еврея, арабский знал очень хорошо… А акцент спишут на дефекты речи…
Главное, чтобы она дотянула до больницы. Ицхак не был уверен, что она это сможет… Но он этого хотел.
Подъехав к больнице, он осторожно поднял ее с сидения и посмотрел на ее лицо. Через тонкую бровь к переносице шла полоса запекшейся крови – след от ножа. Это была работа Дова – его любимый прием…
Он зашел в больницу. Передавая ее подоспевшим врачам, он словно издалека услышал собственный голос:
- Это моя сестра… Спасите ее.
- Вытри слезы, парень. Инша Аллах, она сильная, выкарабкается, - подбодрил его врач. – Да проклянет Аллах этих тварей, которые губят ни в чем неповинных людей…
Ицхак опустил глаза и чуть слышно сказал:
- Амин…
Ее увезли. Он посидел несколько минут в коридоре. Самообладание вернулось к нему. Хладнокровие снова наглухо заперло все чувства в сердце солдата. Жизнь, разбитая вдребезги – вот что он видел сейчас перед собой. И он знал – бесполезно пытаться соединить осколки. Из них никогда уже не получится то, чем они были когда-то. Эти осколки нужно просто собрать и выбросить… И начать все сначала.
Но сначала нужно было спасти Аят и самому выбраться живым. И пока он видел единственный способ, как это можно было сделать…
Он поднял глаза. Мимо провозили раненных. На улице то и дело выла «скорая». Это было обычным явлением, и никто давно уже не обращал внимания на разрушенные ракетами здания, разбитые автоматными очередями стекла и пятна крови на асфальте.
Раньше, когда он видел раненного палестинца, его это радовало… Но сейчас в его сердце шевельнулось что-то, и он впервые за весь вечер осознал, что эти люди, изувеченные и раненные в результате сионистских карательных рейдов – его народ, и в его и их жилах течет одна и та же кровь…
И он впервые в жизни понял, что самое трудное – посмотреть правде в глаза и принять ее такой, какая она есть. Это было труднее, чем убить человека, труднее, чем провести десяток карательных рейдов, труднее, чем вступить в бой с противником, не имея в руках ничего, кроме одной гранаты… Но он знал, что должен это сделать.
Он должен перечеркнуть прошлое и перестать любить то, что любил, и ненавидеть то, что ненавидел. Он должен забыть то, кем он был все эти годы, и стать другим человеком…
Он вышел, сел в машину и поехал обратно в тюрьму. Он не знал, чем закончится его разговор с Довом. Он знал только одно: в случае неудачи его ждет смерть. Но он не боялся. Он понимал, что другого выхода нет, и он должен попытаться.
… Он посмотрел на Дова – светлые, коротко остриженные волосы, худое лицо, бледно-голубые глаза… Девятнадцать лет дружбы – с первого класса они были не разлей вода. И теперь он должен был вычеркнуть его из своей жизни – точно так же, как три часа назад вычеркнул оттуда свою семью.
Это было так странно – вдруг осознать, что люди, которых он любил и которым всегда доверял, на самом деле были на другой стороне… Ицхак знал: дороги назад нет. Но все же он почувствовал укол в сердце – Дов был ему ближе родного брата.
Он не стал здороваться. Дов поднял на него глаза и улыбнулся, но когда он посмотрел на него, с его лица сошла улыбка, а в глазах отразилось недоумение.
- Что с тобой, Ицхак? Наткнулся на этих собак из Сопротивления?
Ицхак молча вздохнул, собираясь с мыслями, потом посмотрел Дову в глаза и сказал:
- Дов… Я должен попросить тебя об одной вещи… Не как еврей еврея, а как друг друга – хотя после этого разговора я перестану быть для тебя таковым… Я обещаю, что больше никогда не попрошу тебя ни о чем.
Дов побледнел, потом схватил Ицхака за плечи и встряхнул:
- Да что с тобой?! Что ты такое говоришь?..
- Садись, Дов, и слушай…
… Ицхак закончил говорить. От выражения на лице Дова больно кольнуло в сердце, но он знал: все кончено, и ничего уже не изменить и не исправить.
- И теперь ты хочешь избежать трибунала… - тихо произнес Дов, опустив взгляд.
- Мне нужно, чтобы меня выслали отсюда вместе с ней… Это все, о чем я прошу.
Дов, не поднимая на него взгляда, поднес руки к голове и машинально массировал виски худыми пальцами. Ицхак понимал, что он чувствует сейчас. Он сам переживал то же самое. Они были вместе девятнадцать лет. Сейчас они должны стать чужими и расстаться навсегда… Они по разные стороны баррикад. Ицхак должен уйти или умереть, а Дов – остаться и продолжать начатое.
- Я сделаю все… - наконец произнес Дов.
Ицхак кивнул и молча встал. Дов окликнул его. Повернувшись, Ицхак успел заметить, как дрогнула рука Дова – он по привычке поднял ее, чтобы протянуть ему, но тут же брезгливо опустил – он только сейчас осознал окончательно, что перед ним – гой. Он молча отвернулся и остался стоять спиной к Ицхаку.
Ицхак вышел. Он не знал, сдержит ли Дов свое слово, - ведь он для него теперь гой, а гоя можно обманывать без зазрения совести… Но он был спокоен. Он никогда не боялся умереть. Его воспитали солдатом…

* * *

Он остановил машину. До рассвета было еще далеко. Он положил руки на руль и устало уронил на них голову. Внутри все переворачивалось. Он чувствовал, как его бросает то в жар, то в холод…
За считанные минуты его жизнь разлетелась на осколки – осколки, которые уже никогда не собрать. Разлетелась вдребезги, с оглушительным звоном. Самые близкие люди стали теперь чужими и далекими, друзья превратились во врагов. Кто он теперь? Палестинец с душой еврея? Он сам не знал. Не знал, что будет дальше. Не знал, какому Богу теперь молиться. Он, как ни пытался, не мог представить себе, как сложится его дальнейшая жизнь… Если она вообще будет. Вполне возможно, что его ждет трибунал. Но сейчас ему было все равно. Кто он: Ицхак или Исхак? И кто для него Аят: гойка, одна из тех, кого он люто ненавидел и уничтожал всю свою жизнь, или единокровная сестра и то последнее, что осталось от его настоящей семьи… Как странно: он всегда любил мать, которая на самом деле ненавидела его, и ничего не знал о матери, которая любила его всем сердцем…
Мать… Мириам… Дядя Сол… Дов… Вычеркнуть их всех из жизни. Вычеркнуть жирной кроваво-красной чертой… Но что тогда останется от него самого?
Он прикрыл глаза, и в голову ему почему-то пришла мысль: лучше бы его расстреляли еще тогда, в детстве…

* * *

- Как она?
- Есть улучшения. Две недели назад у нас почти не было надежды, но она все-таки выкарабкалась… Это милость Аллаха.
- Я должен забрать ее завтра.
- Это будет трудно. У нее очень много и переломов, повреждения внутренних органов… Она с трудом встает. Ей нужен покой…
- Нас высылают из страны. Ждать нельзя.
Врач понимающе кивнул. Они стояли в коридоре. Мимо пронесли окровавленного ребенка – девочку лет пяти. Она была без сознания. Ицхак опустил взгляд.
- Можно увидеть ее?
Врач кивнул.
- Только недолго. Она очень слаба.
Он зашел в палату. Она лежала на койке. В лице ее не было ни кровинки. Губы были белыми, как мел, – она потеряла много крови. Услышав звук открываемой двери, она медленно повернула голову.
- Аят… Я… - начал он.
Но она тут же отвернулась к стене и так и осталась лежать.
Ицхак понял, что она не хочет видеть его. Он причинил ей слишком много боли. Он вздохнул и молча вышел.

* * *

Автобус приближался к границе. Она сидела на сидении рядом с ним – исхудавшая, бледная. Ее хрупкие плечи обнимал толстый вязанный платок-шаль с кистями, но Ицхак видел: она не чувствует даже, холодно ей или жарко. Она казалась неживой, отчаянно напоминая восковую фигуру. Неподвижное лицо, устало прикрытые глаза, потухший, безжизненный взгляд. Всю дорогу они ехали молча. Она не смотрела на него и даже не шевелилась. Он знал, о чем она думала. О потерянной родине, которую она всегда защищала, и за которую готова была умереть. Он знал: она не представляет себя без Палестины – она вообще не понимала, как теперь жить – жить без самого дорогого, без того, что она самоотверженно отстаивала столько лет… Она была готова умереть, напоив своей кровью родную землю, но она не готова была уехать – уехать вот так, навсегда...
Он знал, что ее худое тело до сих пор перетянуто бинтами, и как только они приедут, ей придется лечь в больницу снова… Но сама она, казалось, не чувствовала боли. Она вообще ничего не чувствовала. Словно в ней погасла последняя искорка жизни…
Она ничего не говорила, но Ицхак чувствовал ее неприязнь к нему… Он молча вздохнул и снова обратил взгляд в окно.

* * *

Как только они доехали, Ицхак отправил Аят в больницу – она с трудом перенесла дорогу.
Целый месяц он читал все подряд книги на арабском об Израиле и Палестине, и ему казалось странным то, что он узнавал. Он словно посмотрел на мир, в котором он жил все эти годы, с другой стороны, откуда-то из зазеркалья. Получается, все было наоборот, совсем не так… Он чувствовал пустоту внутри – черную, зияющую пустоту, словно оттуда вырвали что-то очень важное, жизненно необходимое, ничего не положив взамен. И в то же время ему было больно. Ему казалось, что теперь для палестинцев он всегда будет евреем, а для евреев – палестинцем. Что-то медленно, но неумолимо разрушалось, ломалось у него в душе, и это причиняло боль. Что-то менялось, что-то исчезало и появлялось новое, то ли чужое, то ли знакомое... Он порой задавался вопросом: а он ли это? Или это уже совсем другой человек, о котором он сам ничего не знал?..
Научиться быть палестинцем тяжело, очень тяжело. Это он понял с первых мгновений. Сделать родным чужой язык, перевернуть свои убеждения, из солдата превратиться в человека… Вылепить себя заново, стать совсем другим и научиться быть собою новым…
Порог мечети он переступил с трудом – он всегда ненавидел мечети. Но через несколько дней эта неприязнь исчезла, и на смену ей пришло какое-то умиротворение, странное спокойствие, которого он не знал раньше… У него было такое чувство, словно кто-то вел его, направлял невидимой рукой…В конце месяца, после практически ежедневных долгих бесед с имамом мечети, он подошел к нему и произнес слова шахады. Ицхак знал, что это – начало долгого пути. Ему предстоит узнать еще очень многое, и он лишь приоткрыл дверь в новый незнакомый мир…
Раз в четыре-пять дней он приходил в больницу к Аят, но медсестра каждый раз говорила ему: «Простите, она не хочет вас видеть…». Он не настаивал – молча поворачивался и уходил.
… Ее выписали через сорок пять дней. Он приехал забрать ее.
Она стояла, худая, бледная и уставшая. Он тихо поздоровался. Она ответила, не глядя на него. Он видел, что мысли ее далеко.
Он поймал такси. Всю дорогу до дома она безучастно смотрела в окно и молчала. Он не пытался заговорить с ней.
Они поднялись по лестнице, он достал ключи и открыл дверь. Она зашла.
Ицхак показал ей ее комнату. Она зашла, села на кровать и сразу же потянулась к своей сумке – той самой, с которой она приехала сюда.
Ицхак постоял на пороге некоторое время, но она, казалось, вообще забыла о его существовании. Он зашел к себе, сел на кровать и прикрыл глаза. В груди что-то ныло – словно что-то там надорвалось, оставив после себя тупую боль, от которой было трудно дышать. В голове его неожиданно сформировалась четкая мысль: он должен уйти. Уйти и оставить ее жить своей жизнью. Так будет лучше. Может быть, когда-нибудь их пути пересекутся вновь…
Он встал с кровати и пошел обратно к комнате Аят.
Он приоткрыл дверь и остановился на пороге.
Она сидела на кровати. Платок она сняла, и густые черные волосы рассыпались по хрупким плечам….
Она только что повесила на стену большой плакат с изображением аль-Аксы – мечети, которую всю жизнь страстно ненавидел он и самозабвенно любила она…
Она не слышала его шагов, погрузившись в свои мысли.
Ицхак подошел ближе. Она сидела, закусив губу. В ее больших глазах стояли слезы.
Он знал наверняка: она прошла бы весь этот кошмар снова, лишь бы только оказаться сейчас рядом с этой мечетью и никогда больше не покидать ее…
Он тихо позвал ее:
- Аят…
Она не ответила, так и оставшись сидеть неподвижно. Хрупкая фигура, поникшие плечи… Его взгляд упал на страшные шрамы на ее запястьях – следы от пыток электричеством. Он вспомнил, как держал оголенный провод…
Он опустил глаза и тихо сказал:
- Наверное, мне лучше уйти…
Он уже повернулся, чтобы выйти, и вдруг услышал ее голос – тихий, подрагивающий:
- Ицхак… Исхак…
Он обернулся. Она смотрела на него своими большими глазами.
Он постоял немного, потом подошел и сел на кровать возле нее. Она вдруг рванулась к нему, крепко обняла его за шею и расплакалась. Она плакала навзрыд, плакала так, словно сейчас разом выплеснулось наружу все то, что она держала в себе эти три месяца…
- Брат… Исхак…
Утирая слезы, она полезла в сумку, достала оттуда маленькую карточку и протянула ему.
Совсем молодая женщина с почти седыми волосами. Большие черные глаза – как у них с Аят. И в этих глазах – пронзительная боль и бездонное, беспримерное терпение…
- Это мама… - почти шепотом проговорила она.
Ицхак взял карточку своей изуродованной рукой и вгляделся в нее. Он не сразу заметил, что Аят, не отрываясь, смотрит на его руку.
Она взяла его руку с зажатой в ней фотографией, поцеловала то место, где когда-то был мизинец – так, как когда-то делала их мать – и, прижавшись щекой к его ладони, снова заплакала.
Чувствуя, как слезы подступают к глазам, Ицхак молча обнял ее, глядя на темный купол аль-Аксы на плакате…

Умм Иклиль

http://www.teptar.com/2008/01/16/bilet.html

Отредактировано Victor (2008-01-29 10:38:36)

0

46

2-
Мириам

Она вздохнула и, бросив журнал на диван, потерла усталые глаза. Матери все еще не было…
Мириам посмотрела на часы. Всего девять. Она так устала, что ей казалось, будто уже час ночи…
Она по привычке окинула взглядом комнату, в которой сидела, и взгляд ее, как обычно, упал на прикрытую дверь комнаты Ицхака.
Ицхак… С тех пор, как он ушел, она не могла найти себе места. Она несколько раз пыталась заговорить об этом с матерью, но та решительно пресекала любые разговоры на эту тему, всем своим видом давая понять, что он для нее больше не существует… Дочь солдата, жена солдата и сестра солдата… Можно ли было ожидать от нее чего-то другого?
Конечно, он был гоем… Одним из этих палестинских собак… Но ведь до этого он двадцать лет был ее братом, и она, как ни старалась, не могла вот так просто вычеркнуть его из своей жизни.
Мириам знала, что должна ненавидеть его. Но это оказалось невероятно сложным – превратить сестринскую любовь в ненависть…
С тех пор, как он покинул дом, она не могла спать по ночам. Она думала, думала, думала… В конце концов мысли ее сплетались в большой клубок и окончательно запутывались, и она в изнеможении засыпала… Только сон этот был тяжелым и тревожным и не приносил отдыха.
Дядя Сол просто сказал ей: «Забудь о нем. Он – гой». Для него на самом деле все было так просто – ведь он знал правду с самого начала. Но для нее все было по-другому…
Она встала, прошлась по квартире, зашла в свою комнату…
Она подошла к компьютеру, села за стол и в нерешительности уставилась на пустой черный экран. Сердце забилось быстрее.
Уже почти два года прошло с тех пор, как она зарегистрировалась на одном из палестинских форумов. Сделала она это с единственной целью – выплеснуть на этих скотов в человеческом обличье свою ненависть по отношению к ним, кипевшую в ее груди.
О ее поступке не знал никто. Ицхак сутками пропадал в тюрьме, на тренировках и боевых операциях, мать обычно рано ложилась спать и не подозревала о том, что Мириам вечерами сидела за компьютером.
Она день за днем, не жалея времени, писала о том, как она ненавидит их всех и как она гордится тем, что она еврейка, а не гойка подобно им. Она проклинала их и желала им смерти. Она обещала, что им никогда не будет жизни в Палестине. Она писала сообщение за сообщением. И каждое из них было пропитано ядом ненависти и презрения и жалило жестокими насмешками… Но, к своему удивлению, она обнаружила, что они не только не поддаются на провокации, но и вообще относятся к ее «сочинениям» достаточно равнодушно. Никто не писал ей в ответ подобных писем, никто не оскорблял ее… Более того, они еще и жалели ее за то, что она, как они говорили, «ничего не знает». В конце концов она почувствовала себя просто глупой. Она всегда была уверена в себе, но сейчас по-настоящему растерялась…
Однажды – это было около года назад – один из палестинцев, вдвое старше ее, написал ей в ответ на ее очередное «ударное» письмо: «Девочка… Ты уже прожила впустую девятнадцать лет… Не делай такой же бесполезной всю свою жизнь». Тогда ее эти слова взбесили, и она написала в ответ с издевкой: «Может, подскажешь, как мне сделать ее полезной?» Он написал в ответ всего два слова: «Прими Ислам…» В то время она не допускала и мысли об этом, и потому, посмеявшись в душе над его «наивностью», написала: «Я никогда не сделаю этого. Я ненавижу вас и ваш Ислам!» Он написал в ответ: «А что ты знаешь об Исламе такого, что мешает тебе принять его?»
Тогда она написала ему в ответ кучу аргументов, которые ей самой показались не особо убедительными, и она злилась на себя за то, что не может четко сформулировать то, что ей хотелось сказать… В ответ он написал немного – всего пять слов: «Ты сама в это веришь?..»
Позже выяснилось, что и Тору, и Талмуд он знал едва ли не наизусть. И он начал приводить ей цитаты, показывать «нестыковки» и предлагал ей задуматься о том, на чем зиждется иудаизм и сионизм… Ей стало стыдно от того, что она не знала свою религию и свою историю так, как знал их этот гой.
Мириам ненавидела этого человека всей душой, но его аргументы были настолько логичны, что по прошествии полугода она задумалась… А после ухода Ицхака она начала расспрашивать Ашрафа – так звали палестинца – об Исламе. И если раньше каждое ее письмо заканчивалось пожеланием «не проснуться завтра» или чем-то подобным, то сейчас у нее уже не было на это сил – что-то в ней надломилось. Она просто писала вопросы и жадно читала ответы. Она сама не знала точно, что искала, но в душе почему-то верила: когда она найдет это, она поймет, что это оно…
Прошло уже полгода, и ей казалось, что она спросила уже все, что только можно спросить, но спокойствие никак не возвращалось к ней. Как раз напротив – сердце ее пожирала тревога, к которой недавно прибавился еще и страх. Она вдруг обнаружила, что ей нравится то, о чем он пишет. И она испугалась. Испугалась до дрожи. Испугалась так, что сердце замерло, а потом сорвалось в галоп. Она почувствовала на мгновение, что теряет себя. Все ее мировоззрение, которое ей самой всю жизнь казалось непоколебимым как скала, дрогнуло, а потом сотряслось до основания. Ей всегда казалось, что все просто и понятно: есть евреи и есть гои, есть хорошее и есть плохое… Евреи и гои остались, а вот хорошее и плохое вдруг стало терять ясные очертания и сделалось размытым.
И три месяца назад у нее первый раз за двадцать лет жизни возник вопрос, от которого лоб ее покрылся холодным потом: а вдруг неправы мы, а не они? А вдруг правда это всегда была палестинская земля, и храм Соломона на месте аль-Аксы никогда не стоял? А вдруг?..
У нее не выходило из головы написанное Ашрафом еще год назад: «Перестань делить мир на евреев и гоев, и ты прозреешь… Нет избранных народов. Все люди равны перед Ним».
Мириам почувствовала, что ее бросило в жар, а потом в холод. И она разом поняла, что она искала все это время.
Она искала Истину, и она ее нашла. Она наконец-то смогла продраться сквозь завесы, окружавшие искусственно созданный мир, в котором она родилась, жила и воспитывалась, и увидела перед собой совсем другой мир.
Истиной были слова Ашрафа. И Ислам был Истиной…
Все было так, как говорили они, палестинцы… Только целых двадцать лет она не желала их слушать. Потому что мир ее состоял из матери, Ицхака, дяди Сола и им подобных, а они говорили противоположное тому, что уже два года спокойно и уверенно говорил ей Ашраф.
Она протянула руку, включила компьютер, зашла на форум и, невольно задержав от нервного напряжения дыхание, написала: «Ашхаду алля иляха илляЛлах ва ашхаду анна Мухаммадан расулюЛлах» – и отправила. Через минуту под сообщением появилось еще одно – от Ашрафа: «Поздравляю, сестра… Ты никогда не пожалеешь об этом». Ей захотелось по привычке написать: «Я тебе не сестра, гой!» – но вместо этого она просто уронила голову на руки и так и осталась сидеть возле включенного компьютера. Больше не было евреев и гоев. Были только люди – хорошие и плохие… И все они были равны перед Ним.
Она не знала, сколько сидела так. Наконец она подняла голову, протянула руку к компьютеру и включила его. Сегодня ей не о чем было спросить, нечего было сказать…
Она задумалась. Она сделала этот шаг. Теперь нужно было попробовать поговорить с матерью и дядей Солом. Они тоже должны были узнать правду.
Мириам понимала, что разговор предстоит не из легких, но ведь это была ее мать и ее дядя. Они должны понять…
Она им все объяснит. Она скажет им то, что сказал ей Ашраф. И они поймут… Она в это верила.
Жаль, что она не знает, где Ицхак. Она бы хотела найти его. Пусть он не был ее братом – ведь он мог остаться для нее просто другом…
На сердце у нее вдруг стало легко. Теперь она не была обязана кого-то ненавидеть. Теперь она должна была любить… А это было намного легче.

* * *

- Мама, мне нужно тебе кое-что сказать…
Та подняла на нее взгляд. Холодные глаза цвета стали…
- Мама, я… Я приняла Ислам.
Мириам смотрела на мать. Та поджала губы и, помолчав с минуту, сказала:
- Значит, ты с ними заодно…
Слова эти прозвучали жестко и не обещали Мириам ничего доброго.
- Мама, ты не понимаешь… Я… Они такие же люди, как и мы… Мы неправы… Мы…
- Замолчи! – оборвала ее мать. – Иди в свою комнату. Поговорим потом.
- Но, мама, я…
- Я сказала, иди.
Мать молча подошла к телефону, подняла трубку и набрала номер. Мириам услышала, как она сказала:
- Сол, приезжай. Мириам встала на их сторону.
Мириам почувствовала, как сердце тревожно забилось в груди…
Когда вошел дядя Сол, Мириам вышла ему навстречу.
- Рассказывай…
Приказной тон, чужой, пронизанный холодным презрением голос.
- Дядя, я… - она осеклась.
Ей показалось вдруг, что перед ней чужие люди. Она посмотрела на мать, потом на дядю, пытаясь найти в одинаково серых глазах хоть частичку родственной нежности, человеческого тепла. Но там был только холод стали…
Она помолчала немного, затем собралась с мыслями и рассказала все, как есть, со всеми подробностями. Она искренне верила в то, что, услышав ее историю, они задумаются. Задумаются и поймут. Ведь все было так логично, так очевидно…
Закончив говорить, она подняла глаза на дядю.
Тот сказал:
- Ты предала нас.
От его тона у нее мурашки побежали по спине. Во рту вдруг пересохло. Ей стало страшно.
- Одумайся, пока не поздно, – сказал он.
Она не успела еще задуматься над тем, что значит это «поздно», как услышала словно со стороны собственный голос:
- Я не могу. Дядя, Ислам – Истина. И правы они, а не мы… Я…
- Что ж… Ты сама подписала себе приговор.
Он встал.
- Пошли.
Мать сказала:
- Выбей из нее эту дурь, Сол.
Ее бросило в дрожь. Она даже не решилась спросить: куда? Просто молча последовала за дядей.
Уже в машине она тихо спросила:
- Куда мы едем?
- В тюрьму. Раз ты с ними, тебе место там, среди них.
Липкий холодный страх зашевелился у нее внутри. Она не поверила ему.
- Не хочешь? Отрекись от Ислама сейчас и выброси из головы всю эту чушь… И не позорь меня, мать и Израиль.
Она наконец осознала, что он говорит серьезно. Но в то же время она почувствовала, что если проявит слабость сейчас, у нее уже никогда не будет возможность поговорить с ними об этом, и она никогда не сможет открыть им глаза.
- Нет, - тихо, но твердо сказала она.
Дядя Сол равнодушно пожал плечами.
- Как хочешь… Хотя я лично думаю, что очень скоро ты передумаешь. Думаю, это случится уже сегодня ночью…
Мириам не понимала, что он хочет сделать. Неужели он решил посадить ее в тюремную камеру на пару дней, чтобы она одумалась? Нет, он этого не сделает. Ведь она его единственная племянница, и все эти двадцать лет он был для нее как отец…
Дов стоял в коридоре, когда Сол привел ее. Он остановился так, чтобы его не было видно.
Это была она, Мириам. Ее появление здесь удивило Дова. Зачем Сол привез ее, двадцатилетнюю девушку в это страшное место? Здесь пытали пленных, здесь каждый день лилась кровь и почти каждый день выносились трупы… Неужели Сол решил показать ей, чем они тут занимаются?..
Он увидел, как Биньямин вытянулся по стойке смирно. Мириам стояла бледная.
- Она хочет предать свой народ. Поработайте над ней.
Биньямин взял ее за предплечье, и Дов увидел, как исказилось ее лицо от его грубой хватки.
У Дова замерло сердце. Он лихорадочно соображал, как ему остаться с ней наедине и поговорить. Он должен выяснить, что произошло. Он, как никто другой, знал, что Мириам – это нежный цветок, и если допустить к ней Биньямина, она не продержится и полчаса – Биньямин с легкостью ломал кости здоровым мужчинам, и когда Дов представил, что с ней будет после его «работы», на лбу у него выступил холодный пот.
Биньямин открыл одну из камер и толкнул ее туда. Дов понял, что ее никто не тронет до вечера. Наверху было полно работы, сегодня привели девять человек, связанных с Сопротивлением…
Дождавшись, когда Биньямин уйдет, он тихо подошел к камере, открыл ее и вошел внутрь. Она сидела в углу. Густые рыжие волосы рассыпались по плечам, а бледная кожа казалась сейчас совсем белой. Ее большие зеленые глаза посмотрели на него, и в них вспыхнула радость. Она быстро поднялась с пола.
- Дов…
- Что ты сделала? – тихо спросил он.
- Дов, я приняла Ислам…
- Что?!
- Дов, послушай… Я знаю, тебе трудно понять…
- Мириам, ты что, с ума сошла?!
- Дов, палестинцы правы… Все так, как говорят они. Мы не избранный народ. Мы такие же, как они… И это мы на их земле, а не они на нашей…
Он помолчал несколько секунд, потом снова посмотрел ей в глаза.
- Так ты с ними?
- Я… нет… да… - она осеклась.
- Мириам, я не знаю, кто вбил тебе в голову эту глупость… Они гои, и всегда ими будут… Но ты, ты хоть понимаешь, что ты наделала?
- Дов, я не думала, что дядя Сол способен на это. Неужели он и правда оставит меня в этой жуткой камере на несколько дней? – ее передернуло от отвращения. – Здесь так грязно…
Он чуть было не сказал: «Это не грязь, а кровь», но вовремя сдержался.
Он подошел, взял ее за плечи и слегка встряхнул.
- Мириам, пойми, все гораздо серьезнее. Одним сидением в камере не обойдется… Знаешь, какой приказ отдает Сол, когда к нам приводят очередного гоя? Вытрясти все, что можно, а если будет молчать, то убить… И относительно тебя Сол только что отдал такой же приказ.
Мириам побледнела, и глаза ее стали почти круглыми от ужаса.
- Тебя будут бить, - у него не поворачивался язык сказать «будем», потому что он не представлял, как будет участвовать в этом. – Ты должна забыть весь этот бред и остаться той, кто ты есть на самом деле – еврейкой и иудейкой. А иначе тебя убьют.
Мириам опустила взгляд. Подумав немного, она сказала:
- Я не могу, Дов… Понимаешь, я нашла Истину… Как я могу отвергнуть ее теперь?..
Она смотрела на него, и от выражения почти детской наивности в ее глазах у него больно кольнуло сердце.
- Мириам, пойми… Ты должна это сделать. Я – такой же солдат, как и остальные, и приказы здесь отдает Сол. И если он прикажет убить тебя, я ничего не смогу для тебя сделать…
Ему отчаянно хотелось обнять ее, но он знал – если он это сделает, ему будет еще тяжелее.
Услышав шаги проходившего мимо Биньямина, он отошел от нее.
- Что, решил начать прямо сейчас? – Биньямин приподнял бровь и улыбнулся.
- Решил сначала попытаться мирным путем, - отозвался Дов. – Это все-таки не боец Сопротивления.
- Этот путь обычно самый бесполезный, - отозвался Биньямин, внимательно глядя на Мириам.
- Возможно. Но когда речь идет о еврейке, думаю, нужно начать с него.
- Солдат не должен думать, - возразил Биньямин. – Он должен выполнять приказ…
Дов, не оборачиваясь, вышел вслед за ним. Он не знал, как помочь ей, но он знал одно – если с ней что-нибудь сделают, он сойдет с ума…

* * *

Оставшись одна, Мириам снова опустилась на пол.
Она любила Дова уже восемь лет и знала, что чувство ее взаимно. Дядя Сол знал о том, что Дов хочет на ней жениться, и в общем-то одобрил ее выбор – Дов был у него на хорошем счету, и, по его расчетам, мог далеко пойти. Однако он поставил Мириам условие закончить учебу.
Дядя Сол был очень строгим, и лишь изредка он отпускал Мириам погулять с Довом в парке возле их дома. Они просто гуляли, держась за руку – большего им не позволяло воспитание…
Мириам училась хорошо, но делала она это не ради учебы как таковой, а потому что хотела, чтобы дядя Сол был доволен ею и чтобы побыстрее получить диплом и выйти за Дова…
Что теперь будет? Она не знала…
Оказалось, что все не так просто. Но она все еще не верила в то, что кто-то тронет ее. Дядя Сол не может так поступить с ней, не может…

* * *

Биньямин, вертя в тонких пальцах солдатский нож, с улыбкой спросил Дова:
- Ну что, идем работать?
- Вы идите, я позже приду... У меня голова раскалывается, - честно признался Дов.
Он посмотрел в холодные голубые глаза Биньямина и заметил промелькнувшее в них презрительное: «Слабак!».
- Как хочешь… - пожал плечами Биньямин, вставая со стула.
Он ушел, а Дов так и остался сидеть на своем стуле. Они с Биньямином всегда недолюбливали друг друга – слишком разными они были, - тогда как с Ицхаком прекрасно дружили все девятнадцать лет знакомства. Ицхака Биньямин уважал и даже побаивался – ведь тот был племянником Сола, да еще и первоклассным солдатом, до которого Биньямину было далеко. Дова же у него не было причин бояться, хотя тот и был вхож в дом Сола. Внешне Биньямин, конечно, соблюдал этикет, однако в голосе его сквозила неприязнь, когда он обращался к Дову. Дов знал: у Биньямина в жизни была одна цель – выслужиться и любыми способами пролезть наверх, и если для него, Дова, пытки заключенных ради выбивания информации были не более чем работой, которая порой приносила удовлетворение, но в большинстве случаев была нелегкой и малоприятной, то для Биньямина это было истинным удовольствием. Он любил убийство ради убийства, и именно эта его черта больше всего не нравилась Дову…
Спустя несколько минут раздался пронзительный женский крик. Крик ужаса и боли.
Дов прикрыл глаза и задержал дыхание, стараясь успокоить бешено стучащее в груди сердце. Он знал, что кричит Мириам.
Он сидел неподвижно, и ему хотелось закрыть уши, чтобы не слышать, как она кричит. «Хоть бы она только сдалась» - подумал он про себя.
Он рывком встал со стула, нервно прошелся из угла в угол, помассировал болевшие виски…
Ее крик резал ему слух и отдавался тупой болью в сердце. Наконец он подошел к раковине, повернул кран, подставил ладони под холодную воду и провел ими по горящему лицу, а потом наклонился и сунул голову под воду.
Она все кричала и кричала, и Дов понимал, что она не сдается.
Он закрыл кран и отошел от раковины. Он снова опустился на стул. Ему казалось, что еще немного, и он сойдет с ума… Внутри у него все переворачивалось. Он чувствовал, что его трясет.
Наконец крик оборвался. Дов вытер пот со лба и устало прикрыл глаза.
Спустя пять минут появился Биньямин. Вид у него был, как всегда, невозмутимый.
- Ну что, закончили? – поинтересовался Дов, искренне радуясь тому, что жизнь солдата научила его неплохо скрывать свои чувства.
- Да, - отозвался Биньямин. – Только, судя по всему, понадобится еще один сеанс. Девочка перевоспитывается с трудом.
Сердце в груди Дова замерло. Значит, она так и не сдалась…
Биньямин растянулся на матрасе на полу и тут же уснул.
Дов встал и, не теряя времени, пошел к Мириам.
Она была без сознания. Он осторожно присел возле нее и поднял ее на руки. Ссадины, проступающие синяки, покрасневшая от тяжелой пощечины щека и синеватые следы от веревок на тонких запястьях… Дова охватило желание пойти и прямо сейчас убить Биньямина за то, что он сотворил с ней.
Он осторожно похлопал ее по щеке. Веки медленно приподнялись. Она закашляла и, застонав, потянулась рукой к горлу.
- Ничего, все хорошо, это я… - он мягко отвел ее руку.
Она снова закрыла глаза.
- Мириам, откажись от своего решения. Пойми, это глупо и никому не принесет пользы… Сдайся.
Она чуть слышно прошептала:
- Не могу…
Дов тихо вздохнул и прижал к своей груди ее рыжеволосую голову.

* * *

- Биньямин! - рявкнул на него Дов.
Тот проснулся и заморгал от яркого света.
- Чего тебе?
- Что ты с ней сделал?!
- То, что должен был сделать, - холодно отозвался он.
- Она же племянница Сола. И она еврейка, как и мы… Она же еще ребенок!
- Остынь, Дов. Она предательница, а нам не нужны предатели. Главное – благо Израиля. И ты, и я – мы служим Израилю, и наше дело – выполнять приказы. И я просто выполняю приказ.
- А если тебе прикажут выброситься из окна, ты тоже выполнишь приказ? – Дов посмотрел ему в глаза.
Биньямин улыбнулся.
- Я подумаю…
Он помолчал немного, потом встал с матраса, потянулся и сказал:
- Я горжусь тем, что я – солдат израильской армии. Я горжусь тем, что я еврей и иудей. Я горжусь тем, что я убиваю всех этих гоев. И я горжусь тем, что я служу Израилю и горжусь тем, что я делаю для него… И советую тебе делать то же самое.
Он посмотрел в глаза Дову, потом повернулся и вышел.
Оставшись один, Дов задумался. Конечно, они с Биньямином недолюбливали друг друга, но, если подумать, Биньямин был прав. Они служили Израилю, и благо Израиля должно быть для них на первом месте. И они – всего лишь солдаты, а дело солдата – выполнять приказ…
До самого обеда он думал об этом. Ведь на самом деле для него как для солдата израильской армии не должно быть ничего дороже Израиля. За Израиль он должен был умереть, если возникнет такая необходимость. И он, как солдат, не должен был думать о другом.
Дову почти удалось убедить себя в этом, но как только за стеной раздался крик Мириам, все эти рассуждения показались ему нелепыми и абсурдными. Он чувствовал, что нервы у него на пределе. Беззвучно зарычав, он со всей силы ударил кулаком в стену. Не чувствуя боли, он без сил опустился на стул и вдруг ясно осознал: Израиль со всем, что в нем было, не стоит жизни этой девочки…

* * *

… Он подошел к ней, и сердце у него сжалось. Кровь…
Сегодня Биньямин бил ее уже по-настоящему. Но она опять не сдалась. Дов удивлялся тому, откуда взялась в ней такая сила духа…
- Мириам… - прошептал он ей в ухо.
Она пришла в себя не сразу. Наконец она открыла глаза. Увидев Дова, она тут же заплакала. Слезы смывали с ее лица кровь и проливались красными каплями на его руки.
- Дов, посмотри, до чего довела нас наша ненависть – мы убиваем друг друга… Дов, Израиль построен на крови, и он погубит нас… Смотри, что мы наделали… Мы создали машину для убийства… Мы убиваем таких же людей, как и мы, только потому, что хотим занять их землю, а они борются за свое право жить на своей родине…
- Мириам… - он покачал головой. – Все не так. Это наша земля. И мы убиваем их потому, что они не хотят вернуть нам ее и оставить нас в покое…
- Дов, очнись… На этой земле всегда жили они, а не мы… И мы пришли и утопили ее в крови… И теперь мы расплачиваемся за это… Смотри, что с нами стало… Мы – рабы Израиля и рабы своей ненависти… Мы должны остановиться, пока еще не поздно… Если еще не поздно.
- Мириам, сдайся… Отрекись от того, что ты говоришь, и они отпустят тебя.
- Не могу, Дов. Я знаю правду, и я должна заставить их признать ее. Если я сейчас сдамся, все так и останется… А я себе этого никогда не прощу…
- Мириам, пойми, они убьют тебя…
Она устало прикрыла глаза, прижавшись щекой к его ладони, и чуть слышно прошептала:
- Пусть…
Дов закрыл глаза и вздохнул.

* * *

Она открыла глаза и увидела стоящую неподалеку мать. В душе у нее зашевелилась надежда. Она попыталась встать с пола, но не смогла. Она приподняла дрожащую, окровавленную руку и протянула в сторону матери.
- Мама… Помоги мне… Посмотри, что они сделали со мной…
- Ты это заслужила, - холодно отозвалась мать. – Ты предала нас всех, и ты мне больше не дочь.
Все ее надежды рухнули в одно мгновение. Но она решила попытаться снова.
- Мама, послушай… Неужели Израиль дороже для тебя, чем я?
- Да, - твердо сказала она, и в голосе ее Мириам не услышала ни малейшего сомнения. – Если ты с ними, тебя должна постигнуть та же участь, что и их. Предатели не заслуживают того, чтобы жить.
- Мама…
- Я посвятила тебе всю жизнь, а ты нанесла мне удар в спину… Ты перешла на сторону тех, кто убил твоего отца. Хорошо, что он не дожил до этого.
Мириам помолчала несколько секунд, собираясь с мыслями.
- А он… Он тоже был таким же, как ты? – чуть слышно спросила она, глядя на мать.
Взгляд матери затуманился.
- Нет… Он был лучше меня… Сильнее. А я… Я слаба. Ты заслуживаешь смерти, а мне все-таки, несмотря ни на что, тебя жаль…
- А мне жаль тебя, мама… Мне жаль вас всех.
Она в изнеможении уронила голову на руку и так и осталась лежать…

* * *

Биньямин резким движением выкрутил ей руки за спиной, так что она вскрикнула от боли, и грубо рявкнул:
- Ты с нами или с ними?!
Она повернула голову и плюнула ему в лицо. Он наотмашь ударил ее по лицу и толкнул на пол.
Дов встал между ним и Мириам, которая сидела на полу, вытирая кровь с лица.
- Остановись! Ты же убьешь ее!
- Именно это я и собираюсь сделать, если ты еще не понял. Мне дали такой приказ.
Дову отчаянно хотелось если не задушить Биньямина, то хотя бы поставить ему хороший синяк под глаз, но он сдержался, понимая, что ничего кроме проблем ни ему, ни Мириам это не принесет.
- Дай, я попробую… - миролюбиво сказал он. – Убить ее ты всегда успеешь.
Биньямин пожал плечами и уступил:
- Хорошо… Но это бесполезно, хотя ты со своим упрямством никак не желаешь это понять.
Он вышел.
Дов сел на пол возле Мириам.
- Мириам, это твой последний шанс… Сдайся сейчас.
Она закусила губу и покачала головой.
- Теперь уже не могу. Назад пути нет… Жаль, что ты не понимаешь…
Дов поднялся и, отвернувшись, вздохнул.
- Я понимаю… Просто я не хочу тебя потерять.
Сказав это, он быстро вышел – он не хотел слышать ее ответ.
Внутри у него все клокотало. Он злился на Сола, на Биньямина, на Мириам, на самого себя…
Он мысленно проклял тот день, когда стал солдатом. Раньше он этим гордился. Теперь это не приносило ничего, кроме боли.

* * *

Услышав хрип, Мириам подняла голову и открыла глаза. Мимо ее камеры Биньямин и еще один солдат тащили палестинца. Он был весь в крови и уже хрипел. На вид ему было лет тридцать пять – сорок. Мириам почему-то подумала, что это может быть Ашраф…
- Вот это, гой, и есть смерть, – злобно прошипел Биньямин, наклонившись к истекающему кровью палестинцу.
Мириам услышала, как тот из последних сил прошептал:
- Это… Это не смерть… Это билет… в вечность.
Он замолчал, и голова его упала на грудь. Больше он ничего не говорил. Его уволокли куда-то.
Откуда-то из глубин ее затуманенного сознания возникла мысль: неужели и ее убьют вот так?..

* * *

Биньямин с Шимоном спали, остальные работали наверху…
Дов тихо встал и пошел к Мириам. Он уже знал, что сделает. План созрел в его голове два дня назад.
Он знал, что времени у него было в обрез. Если его поймают, им обоим не жить.
Он тихо открыл камеру, поднял ее с пола и вынес на задний двор, где стояла его машина.
По дороге он думал о том, что не выдержал первое же испытание. Он, как солдат, обязан был служить Израилю, но он поставил свою любовь выше Израиля…
Он отвез ее к знакомому врачу. Вчера он отдал ему почти все деньги, которые у него были, чтобы он позаботился о Мириам и никому не говорил о ней.
Оставив ее у него, он поехал забрать поддельные документы для нее.
Когда он вернулся, она уже пришла в себя. Вид у нее был измученный, но самое главное, он вытащил ее из этого ада…
Он сел на кровать возле нее. Она улыбнулась сквозь слезы и обняла его, но потом вдруг отстранилась.
- Мне нельзя к тебе прикасаться… Я же мусульманка.
Он вздохнул и, собравшись с мыслями, сказал:
- Вот тебе документы. Он возьмет тебе билет, и вечером ты улетишь… Вот деньги – это все, что у меня есть. Попробуй уехать дальше – в Европу, в Америку… Если сможешь, найди Ицхака. Он тебе поможет…
Мириам внимательно смотрела на него. На лице ее отразилось недоумение.
- Дов… А ты?.. Давай уедем вместе…
- Мириам… - он покачал головой. – Я должен вернуться.
- Нет, Дов! Тебя же убьют… Дядя Сол… Он… Он убьет тебя…
Он посмотрел ей в глаза.
- Мириам, другого выхода нет. Если мы исчезнем вместе, нас могут поймать еще до того, как мы покинем страну. А так я сумею убедить их, что ты все еще в Израиле, и у тебя получится выбраться отсюда.
- Но ты, Дов… Я же не могу…
- Можешь… Должна. Я солдат, и я не боюсь смерти. Если я буду знать, что с тобой все в порядке, мне больше ничего не нужно.
Она закрыла лицо руками и заплакала.
Дов встал. Он знал: ничего не изменить, и ему нет смысла дальше находиться здесь. От ее слез ему становилось еще больнее.
- Дов… Прими Ислам… Чтобы там мы точно были вместе…
Он помолчал, потом сказал:
- Я подумаю… Если у меня будет время.
Уже у двери он обернулся и, ободряюще улыбнувшись, сказал:
- Все будет хорошо, девочка… Уповай на… Него.

* * *

Биньямин преградил ему путь.
- Где она? – в его голосе слышалась угроза.
- В безопасном месте, - спокойно отозвался он.
Дов знал, что у него практически нет шансов выйти отсюда живым, и сейчас его охватило странное спокойствие – спокойствие идущего на смерть и знающего, что дороги назад нет.
Глаза Биньямина сузились. Взгляд их жег Дова.
- Я звоню Солу.
- Я сам ему позвоню, - отозвался Дов и поднял трубку телефона.

* * *

- Где она?
- В Израиле много безопасных мест… - отозвался Дов, сплевывая кровь.
- Убить, - приказал Сол и вышел.
Биньямин повернулся к Дову. Улыбка его была хищной.
- Из-за девчонки ты перечеркнул свое будущее… Ты потерял все.
- Мне нечего было терять… Если бы мне переломали все кости, это было бы лучше для меня, чем одна царапина на ее теле.
- Переломать все кости… - Биньямин задумался. – На это, конечно, уйдет время, но, думаю, я смогу тебе помочь, Дов…

* * *

- Куда ты его тащишь? – спросил Биньямин.
- Ты думаешь, кто-то способен выжить после таких побоев? – вместо ответа спросил Шимон.
- Ты убедился, что он мертв?
- Да, - Шимон посмотрел в глаза Биньямину.

* * *

… Дов застонал и попытался пошевелиться.
- Не двигайся, - предупредил его Шимон. – У тебя сломано и перебито все, что только можно. Я сам не верил, что ты выживешь…
Дов начал понимать, что произошло.
- Зачем ты спас меня?
- Я не мог смотреть, как на моих глазах убивают еврея. Да и Биньямин… Не люблю я его, ты же знаешь.
Уголки губ Дова приподнялись в полуулыбке.
- Я… Я не чувствую тела… - почти шепотом произнес он.
- Неудивительно – в тебя вкачали столько обезболивающего, что на целую лошадь хватило бы, наверное…
- Где Мириам?
- Я о ней ничего не знаю…

* * *

Мириам вытерла слезы. Они сидели в мечети.
Не глядя на Аят, она сказала:
- Сегодня у него день рождения… Ему… Ему должно было исполниться двадцать шесть…
Аят понимающе улыбнулась.
- Мириам, невозможно изменить предписанное…
Она кивнула.
- Да, я знаю… На все воля Аллаха. Просто… У меня даже нет его фотографии… Не осталось ничего…
Она вытирала слезы, но они все бежали и бежали.
Они вышли из мечети вместе. Ицхак посмотрел на нее и невольно вспомнил о том, какой она была когда-то – цветущей, жизнерадостной, с блеском в глазах и очаровательной улыбкой. Теперь улыбка совсем исчезла с ее худого лица, а зеленые глаза потухли. Она страшно исхудала…
Ицхак знал, как она любила Дова… Он видел, что только Ислам заставляет ее жить.
Уже три месяца они жили вместе. Мириам сама нашла их. Когда Ицхак встречал ее в аэропорту, она уже была в платке.
Тогда они просидели втроем всю ночь. Мириам больше плакала, чем говорила. Она рассказала Ицхаку все, как было, и он, помолчав, сказал:
- Дов всегда был таким – я бы удивился, если бы он поступил иначе… Но такова жизнь, Мириам.
- Я знаю… Просто… Просто он был словно частью меня, понимаешь? Я никогда никого не любила так, как его…
Ицхак вспомнил ту ночь во всех подробностях. Прошло уже три месяца, но он видел: для Мириам ничего не изменилось. Ей было все равно, где находиться – здесь, во Франции, или где-то еще. Для нее время остановилось в тот вечер, когда она покинула Израиль…
Они стояли у дома, в котором жили. До захода солнца оставалось еще около часа.
Ицхак пытался утешить ее, хотя знал, что такие раны затягиваются очень медленно – если вообще затягиваются. Она стояла молча. Взгляд ее был затуманен…
Мириам заметила, что лицо Ицхака вдруг изменилось. Густые черные брови сошлись на переносице. Он смотрел куда-то через ее плечо. Она обернулась, и сердце в ее груди замерло. В двух шагах от нее стоял Дов.
Она покачнулась и потеряла сознание.
Аят бросилась к ней, а Дов подошел и крепко обнял Ицхака.

* * *

Они сидели на лавочке в парке. Была уже полночь.
- Я перечитал весь этот форум, о котором говорила Мириам, и еще много чего – благо, времени у меня было достаточно, спасибо брату Биньямину… Я начал понимать, что к чему, но мне нужно время. Все-таки двадцать пять лет я был уверен, что все совсем наоборот. – Дов задержал взгляд на изуродованной руке Ицхака. - И насчет Ислама… В душе у меня есть ощущение, что это – верная дорога, но я тоже должен подумать прежде, чем решиться на этот шаг…
Ицхак понимающе кивнул.
- Я помогу тебе.
Дов улыбнулся.
- Ладно, пойду поговорю с Мириам… Кстати, ей белый платок очень идет…

* * *

Они не спеша гуляли по парку. Аят держала под руку Ицхака, а Мириам – Дова. Вчера утром он принял Ислам, а вечером они поженились.
Ицхак рассказывал Аят вполголоса истории из их с Мириам детства, а она в ответ вспоминала истории из своего детства и их с Ицхаком братьев и сестер…
Мириам смотрела на усеянное звездами небо. Сколько раз в Израиле она так же подолгу смотрела на ночное небо, мечтая и наслаждаясь тишиной и покоем… Сейчас ее совсем не тянуло туда, хотя Израиль и был ее родиной… Слишком много горя пережила она там. Она вспомнила, как сама сказала Аят три месяца назад: «Знаешь, я завидую тебе потому, что у тебя есть такая родина, на которую ты мечтаешь вернуться…»
Она подумала о том, как велика милость Аллаха к ней, к ним всем… Он открыл ей Истину, привел ее к Исламу, спас ее от смерти и вернул ей любимого человека. Она искренне благодарила Его за новую встречу с Ицхаком, за знакомство с Аят, и за все, что Он дал ей… Она не раз обращалась к Нему с мольбой за Ашрафа, посредством которого Он вывел ее на истинный путь. Мириам не знала, почему, но она была почти уверена, что тот палестинец, который сказал, что смерть для него – это билет в вечность, и был Ашраф… В любом случае, на форуме он не появлялся уже восемь месяцев.
Она вздохнула. У каждого своя судьба.
Она бы вернулась в Израиль с одной единственной целью – сказать своему народу правду. Только теперь она понимала: далеко не все хотят знать эту правду, а многие знают ее, но им просто невыгодно ее признавать.
«О Всевышний! Я прошу Тебя об одном – чтобы жизнь моя была ради Тебя, а все остальное, я знаю, устроится. Дай мне жить, пока жизнь будет лучше для меня, и забери меня, когда придет мой срок. Сделай смерть для меня билетом в вечность и соедини меня в Твоем Раю с теми, кого я люблю. Поистине, Ты все можешь»
Было прохладно, но ее озябшая рука согрелась в теплой ладони Дова. «Всевышний, дай нам вот так же войти в Рай – вместе, держась за руки…».
Она представила на мгновение, как открываются врата и перед ними появляются бесконечные и прекрасные райские Сады, и они входят туда вместе для того, чтобы больше уже никогда не расставаться, и понимают: все испытания позади, и впереди у них – вечность…

Умм Иклиль

teptar.com

0

47

Заря алела на востоке,
Неописуемой красой.
Стоял, прощаясь на пороге
С родными, горец молодой.
Он уходил служить отчизне
В минуты бедствия ее,
И конь, соратник его жизни,
С ним разделить готов был все.
Старик-отец в черкеске белой,
Держал с ним строгий разговор:
- Смотри, мой сын, в бою будь смелым,
Не стань пятном кавказских гор.
Запомни, честь не обменяешь,
И не своруешь ты нигде,
Она подарок, понимаешь?!
Который делаешь себе.
И в самом яростном сраженье
Когда решается судьба,
Не забывая на мгновенье
Храни ее, а не себя! -
Взглянул на старца сын с любовью,
Адаты горские храня
И обернулся на дорогу,
Держа за повод скакуна.
Лишь мать-старушка не скрывала,
Все лила слезы по нему,
И на последок прошептала:
- Будь верен долгу своему -
И жизнь пошла своей тропою,
В недосягаемую даль,
Повсюду разнося с собою
И радость людям, и печаль,
А через время, в то селенье,
Джигиты воина внесли,
Он на щите лежал с раненьем,
Не в силах более идти.
В его глазах еще искрилось
Тепло скупого бытия,
Но видно было, что смирилась,
Со смертью витязя душа.
И та, что слезно провожала,
Родного сына на войну,
Спросила: - где зияет рана? -
Пред тем, как дверь открыть ему.
- Коль грудь пробита, заносите,
Ему я сердцем помогу,
Но коль спина - то уносите,
Я видеть труса не хочу! -
- В груди его, - друзья сказали, -
Багрится храбрости родник,
И в двери вашей древней сакли,
Позора ветер не проник. -
А вечером когда больного,
Отец проведывать пошел,
Его, почти полуживого,
В углу стоявшего нашел.
Не мог, мужчина на постели
Перед отцом своим лежать
И, даже, под покровом смерти,
Законы предков нарушать.
И старец вымолвил гортанно,
Скрывая горести комок:
- Жаль, расстаешься с жизнью рано,
Достойным стал бы ты сынок! -
На утро вынесли героя,
Того, кто из последних сил,
Забыв о счастье и покое,
И честь, и имя сохранил.
Заря алела на востоке,
Неописуемой красой...
Лежал, закрыв навеки очи,
Под буркой, горец молодой..
(автор неизвестен).

0

48

Кайсари - appl

0

49

good  appl

0

50

Ассаламу алейкум Кайсари

Аллаху Акбар!

0

51

«Нет повести печальнее на свете»

(Посвящается Марату и Саиде
Абдуллаевым).

Я расскажу вам быль, друзья мои,
Которая однажды приключилась,
Историю о неземной любви,
Что в двух сердцах фонтаном жарким билась.

И свой рассказ пред вами представляю
На строгий ваш, но справедливый суд
Одни его порой не понимают-
Надеюсь, судьи честные поймут.

Случилось то в селенье Ботаюрт,
Что Казаку когда-то стало домом,
(О том певцы ёще не раз споют,
Писатели напишут том за томом).

В семье отставного подполковника три сына.

Хочу вам рассказать о среднем брате,
Что с детства страстно девушку любил,
О славном Абдуллаеве Марате,
Что жизнь свою за ту любовь сложил.

А звали эту девушку Саида-
Она была красива и мила
Со школьных лет Марата полюбила
И с той поры лишь для него жила.

Марат всегда отзывчивым был парнем
И к каждому на помощь приходил:
Будь то старик или юнец-мальчишка-
Со всеми он общенье находил.

И для отца он был достойным сыном,
Для матери был гордостью всегда,
В злом языке или поступке стыдном
Его не обвиняли никогда.

И зная о любви его к Саиде,
О том, что и Саиде мил Марат,
Желая их счастливыми увидеть,
Решили свадьбу шумную сыграть.

И нету счастью в доме том предела
(Так  жаль, что на свадьбе я не был той)
И всё село на празднике гудело,
Любуясь только созданной семьёй.

Так  зажили Марат с Саидой вместе
И с каждым днём любовь их всё росла
И вот однажды за любовь такую
Судьба в их дом вновь радость принесла.

И вот она, готовясь к материнству,
А он, мечтая вскоре стать отцом,
Считали дни, волнуясь и тревожась,
И говорили только об одном:

                                                                                                                             Что, мол, родится маленькое чудо
И как же нам  потом его назвать?!
Вот эта добрая и светлая проблема
Лишь волновала будущая мать...

Но грянул гром над их счастливом миром
И хлынул дождь потоком слёз из глаз-
Лежит Саида в ванной без сознанья,
А из «титана» рвёт угарный газ.

На всех порах машина «Скорой» мчится.
Ребёнок мёртв, в Саиде ж жизнь теплится
И может чудо некое свершится
Её спасут и…
Поздно:
У реки Акташ
Последний шанс уже потерян наш.

Я не возьму ответственность такую,
Марата состоянье описать
Чтобы понять утрату столь большую,
Нужно любовь такую испытать.

И потеряв любимую Саиду,
Марат уже не видел смысла жить
И много дней, не подавая виду,
Он продолжал по милой слёзы лить.

Его друзья всё время были рядом,
Стараясь друга как-то поддержать
И  вскоре он как будто бы смирился,
Иль  пожалел своих отца и мать?!

Он навещал родителей покойной
И с ними говорил всегда о ней
Его лицо такое молодое
Вдруг повзрослело в эти сорок дней.

День ото дня тупая боль немела
И вскоре он смирился  с этим роком
На свете много женщин погибает
И погибает даже с меньшим сроком.

За внешнею спокойною натурой
Таилась, душу  рвущая, печаль
И сердце, испытавшее столь горя,
Стало безжизненно холодным, словно сталь.

И вот пришло счастливой даты время:
То годовщина свадьбы их  была
И память, упиравшаяся в темя,
С утроенною болью вновь всплыла.

Как говорят, перед мгновеньем смерти
Всё прошлое пред взором пронеслось
Он вспомнил жизнь, что протекала гладко…
И вдруг, увы, пошло всё вкривь и вкось.

«Нет, с мыслями такими трудно сладить
Они убьют или с ума сведут
И ради счастья и покоя ради
Я должен быть с любимой, а не тут»…

Заходит в дом и в полутьме суровой
Нащупал он холодный ствол ружья,
И мысленно к Саиде обратившись,
Промолвил: «Я иду, любовь моя».

И смерть свою, прижав рукой вспотевшей
К своей больной измученной груди,
Нажал курок-осечка…
Боже правый!
Прошу не мучь! К Саиде проведи!

Но тут  за дверью слышит голос мамы
Взволнован он и чаще сердца стуки
Лишь дверь открылась, грянул  страшный выстрел
И окровавленный упал он ей на руки…

2000год.

0

52

Моим родителям

Ах, суета, оставь меня в покое
Хотя б на час или на полчаса
Дай мне услышать в тишине безмолвной
Отца и мать больные.

Дай мне возможность обратить вниманье
На их морщины и на седину
Дай время мне им низко поклониться
Как это делалось когда-то в старину.

Позволь те мне, мои родные люди,
За всё у вас прощенья попросить:
За вздох отчаянья и болей в этой жизни,
Что я посмел когда-то причинить.

Ёще прошу простить, мои родные,
Меня за мой не выполненный долг:
За всё хорошее, что я для вас не сделал,
Хотя и знаю - очень даже мог!

Спасибо Вам и низкий Вам поклон
Вы дали детям всё, что можно дать
Да обойдёт Вас впредь печалей стон…
Я Вас люблю, мои ОТЕЦ и МАТЬ!

0


Вы здесь » Mumtahana » Культурный досуг » Мы сочиняем...